Как я был Героем Советского Союза

В армию меня призвали в 1979 году. Служил чуть больше года. Вот как это все происходило.

  Товарищи солдаты, сержанты, прапорщики, офицеры и генералы нашего Городка!

  В "Городке" у нас было довольно много историй про армию. Ни один военный человек ни разу не обиделся на нас. По крайней мере, в глаза никто не высказывал никаких претензий. Передача у нас не злая, простодушная. И вообще "Городок" оценивается по очень простой шкале: "смешно — не смешно". И я, и Илья, оба мы отслужили срочную службу. Поэтому все армейские типажи, знакомые вам по "Городку", — все они взяты нами, как говорится, с натуры. Все они родом из нашей молодости, и у большинства есть реальные прототипы. И прапорщик Пилипчук, и товарищ Генерал, и рядовой Узурбаев — наши старые знакомые. И мы с Олейниковым шлем им наш армейский дружеский привет.

  Было мне в ту пору аж двадцать два. После окончания московского ГИТИСа работал в Ленинградском Большом драматическом артистом. Человек семейный и при ребенке, жил в общаге, играл одну главную роль и чуть ли не ежедневно бегал по сцене в бесчисленных массовках. Ясно, что как всякому перспективному артисту, мужу и отцу в солдаты мне идти не хотелось. Исполнение почетной обязанности гражданина грозило, как мне тогда казалось, потерей профессии. Только — только Георгий Александрович Товстоногов стал отличать меня при встрече от Юрия Томошевского, моего однокурсника, жившего в том же общежитии и столь же "плотно" занятого в текущем репертуаре, как на тебе — служи Советскому Союзу! Нам, "драматическим", светило по полтора года, а несчастных "балетных", скажем, забривали на два, потому что ни у кого из них не было высшего образования. Среднее специальное, то есть как бы хореографическое ПТУ — да, а высшего — нет. ("Балетные" убивались пуще нашего — хореографические экзернисты с киркой да лопатой еще никого не привели в Большой театр или в ансамбль Моисеева.) Если бы я знал, от какого источника вдохновения я пытался увильнуть!

  В начале 1979 года, то есть когда нам грозил осенний призыв, а именно на кануне афганской войны, был не добор солдатского поголовья в армии. Забирали всех подряд. Служить мне предстояло вместе с моим другом и партнером Юркой Томошевским, по кличке Томаш. Директор театра пообещал нам, что служба будет "не бей лежачего", блатная, будем отбывать свое в ансамбле Ленинградского военного округа, у Кунаева. "Пойдете, куда вам скажут в военкомате, — сказал директор, — где — то распишитесь в бумажке, а вечером в театр, на работу. Вы остаетесь в репертуаре, заменять вас некем. Я обо всем договорился с вояками". Так говорил директор.

  На городском сборном пункте рассортировали нас по командам с какими-то секретными мистическими кодами. Выкрикивает, например, дембель:"Команда шестьсот шестьдесят Г, на выход", — и двадцать перепуганных архитекторов или клубных работников уходят в неизвестном направлении. (В тот день призывались только те, у кого высшее образование.) А Томаш мой все время чего-то шухерит, гоношится, крутится возле прапорщиков, и я понимаю, что дорожки наши могут разойтись. Наверное, он, гад, думаю я, в другом ансамбле служить будет. В еще более блатном и халявном. Не знал ни я тогда, ни Юра Томошевский, что на ближайший месяц нашим ансамблем станет школа сержантов в полку имени Ленинского комсомола и что танцевать мы с ним будем в кирзе на плацу, а декламировать — в Ленинской комнате на политзанятиях. Ошибочка вышла у директора Академического Большого театра имени Алексея Максимовича Горького. (Звали директора — Володя Вакуленко. Спасибо ему!...) Посадили нас человек десять в автобус с черными занавесками. Когда мы пересекали невский проспект, прапорщик зашторил окна.

   — Далее маршрут следования вам знать не положено.

  Ехали два часа. И приехали куда — то затемно. Мы с Томошей стоим под плакатом "Служу Советскому Союзу!". Подходит к нам солдатик, весь грязный, худющий, кашляет:

   — Пацаны, нет ли у вас че-нибудь, шоб вам не жалко было, и нам пригодилось?

  Я понял, что с харчем и бытом у них тут хреново. Отвели нас в казарму. Дневальный, стоящий у тумбочки, отдал нам честь. Очень странно. Мы ведь с Тимошей оба в костюмах. Как-никак в ансамбль шли служить! Кроме того, однокурсник мой был с хорошего бодуна и до сих пор не оклемался. Подошел к нам лейтенант, на вид моложе нас, и говорит:

   — Счас рота с пробежки вернется, и я вас размещу, а утром переоденетесь.

  Никогда не забуду, как возвращалась эта рота с пробежки. Дверь в казарму была узкая. С жуткой скоростью по одному влетали в эту дверь новобранцы и механически отдавали честь тумбочке (мы с офицером стояли за колонной, а дневальный куда-то отошел). Солдатики все потные, запыхавшиеся, на одно лицо, каждый, как робот, отдает честь тумбочке и — бегом в казарму. Когда мимо нас пробежало человек семьдесят, я услышал за спиной какие — то странные звуки. Поворачиваюсь. И что же я вижу? Стоит мой Томаш, лицо бледно — зеленого цвета, руки трясутся, глаза на выкате, язык на подбородке, а задом он раскачивает с такой скоростью, как будто крутит хула-хуп. Картина Бокха. Или еще какого-нибудь. Одним словом, "Ужасы нашего Городка". В довершении всего у Томаша подкашиваются ноги, и он со всей силой наворачивается на цементный пол. Ну, думаю, гад, косит по всем законам эпилепсии. Гениально косит! Но самое гнусное — косит в одиночку. Предатель. Я к нему наклонился и шепчу на ухо: "А как же я? Ты, клоун?" И тут он начал меня душить, и душить по — настоящему. Только тогда до меня дошло, что я несколько переоценил талант моего однокурсника, и что дело серьезное. Лейтенант оттащил от меня Томаша, куда-то позвонил. Прибежали два санитара с носилками. Томаш к тому времени устаканился. Застыл в какой — то скрюченной позе и стал похож на полярника, много лет пролежавшего в вечной мерзлоте и обнаруженного челюскинцами...

  Причину этого странного припадка позже объяснил врач. Неделю пить горькую, весь день ничего не есть, два часа трястись в темном автобусе и вместо ансамбля Кунаева оказаться в казарме, где мимо тебя пронеслось семьдесят человек, отдающих честь тумбочке, — вот тебе и вся причина поехавшей крыши...

  Унесли Томаша — надежду и опору мою на ближайшие полтора года. Остался я один. Подходит ко мне доброжелательный такой дядька — старшина, пожал руку и говорит:

   — Побудь последнюю ночь гражданским. Сам найди себе койку. Рота еще формируется, перекантуйся одну ночь.

  Вхожу в казарму. Горит тусклая синяя лампочка. Почти ничего не видно, но слышно, что рота уже дрыхнет — сопит, храпит и бредит во сне. А один несчастный бормочет довольно громко:

   — Наташа, не надо! Наташа, не надо!

  Что же такого, думаю, должна была проделать с парнем Наташа, что он и во сне просит: "Не надо!"

  Пробираюсь между нарами. На некоторых сдвоенных кроватях спят по три человека. Постельное белье не у всех. Кое — кто просто на матрасе и с одеяльцем поверх. Где же мне пристроится? Тут вижу я в полутьме, в самом торце казармы, особняком стоящую кровать. Делаю шаг и спотыкаюсь. Оказывается, кровать стоит на небольшом возвышении, вроде как на помосте. Я тихонько раздеваюсь, вещи аккуратненько, по-домашнему кладу на табурет и буравчиком ввинчиваюсь под одеяло. Хорошо-то как, Господи! Может, последнюю ночь сплю по человечески. Подушка — пуховая, простыня — накрахмаленная, спокойной ночи, Юрик! И вдруг — вспышка света. Зажглись все лампы. Стоит старшина, держит в руках мои шмотки и орет:

   — Куда же ты, падло, на кровать героя улегся?

  Я ничего не понимаю, начинаю вертеть башкой. Вижу только перепуганные лица проснувшихся солдат. Тогда старшина уточняет:

   — Поверни свое хлебало назад!

  Поворачиваю голову и вижу, рядом с кроватью стоит свежеокрашенный бюст, а под ним табличка. Читаю: "Герой Советского Союза В. Николаев — навечно зачислен в список роты".

  Так за первый день службы я успел потерять своего будущего однополчанина и осквернить ложе героя...